ГлавнаяКонтекстыВасильев С.Ф. Эхо в лесу

Васильев Сергей Флорович

Эхо в лесу: Повесть об отце
(отрывки)

Пролог. 6 июля 1976-го

Конец июня в Ижевске прошел довольно бурно. Только что закончились Дни литературы. Город, словно стайер, совершил рывок, запыхался и никак не мог утихомирить свое сердце. Даже заводы работали с натугой, пробивая черной гарью толщу атмосферного зноя. По улицам жужжали машины, потренькивали трамваи, в воздухе носились имена писателей, маститых и не очень.

В университете жизнь била ключом, но уже виднелись признаки увядания; студенты заканчивали сессию и отправлялись кто куда: по экспедициям, стройотрядам, на отдых – каждый курс получал свое заслуженное.

Наш второй филфаковский получил диалектологическую экспедицию в кезскую Кулигу. Говорили, в тех забытых богом местах начинается Кама, северная тайга и болотные топи невиданных размеров. <...> В экспедицию не хотелось. Правда, мерцала надежда, что отпустят пораньше. Но чтобы пораньше – надо хорошо поработать. А как выбираться из такой глуши? Да если дожди?.. Оставшиеся дни я с надеждой посматривал на солнце.

Солнце грело изрядно.

Отправлялись в воскресенье, 1 июля. У второго университетского корпуса стоял «ботинок» – небольшой автобус с выпирающим капотом. Рядом толпились девчонки, им что-то объяснял Ваня Прорехин. Не было только Расила Сабирова. Он собирался приехать в Кулигу попозже, своим ходом. Из мужиков в автобусе сидел Витя Макаров, да один из руководителей экспедиции Сергей Гулин – «старославянист», бард и спокойный человек, работавший тогда на кафедре русского языка. Наконец под общий гомон, шутки и прощальные возгласы автобус заурчал и тронулся. За окнами поплыли дома, деревья, редкие прохожие.

- Бензин кончается, сделаем остановку у «Тысячи мелочей»,– вдруг прорезался голос шофера. «Какой бензин? – подумал я.– Там и близко заправкой не пахнет». Словно бы поясняя мой вопрос, водитель добавил:

- За талонами.

Остановились. Пушкинская. Налево «Весна», направо «Урал». Мелькание редких машин. Тишина. Удаляющаяся спина шофера. «А может, и нет этих талонов,– закралась надежда,– может, завтра поедем? Да и день-то не очень. Вдруг дождь? Вон и тучки бродят, и солнце не то. Застрянем где – вовек не выехать». Я вылез из автобуса, отыскал «двушку» и направился к автомату. «Вот тебе раз, такая рань, а уже звонят. Чего людям не спится?» Звонила женщина. Придется ждать.

Рядом желтела пустая бочка «Квас». «Раз не торгуют, значит, пустая, вон и вода из шланга набежала. Убрали бы, чего вода зря бежит». С другой стороны – торец дома с заспанными окнами. Голуби на крыше. «Скорей бы звонила, а то прилетит какая дрянь сверху». Я нетерпеливо шагнул к телефону. Наконец женщина повесила трубку и, не взглянув на меня, удалилась. Я набрал своих. Медленные гудки.

- Да,– напряженный и немного заспанный мужской голос. Отец.

- Привет, это я.

- Еще не уехали?

- Нет. Шофер ушел за талоном. Стоим на Пушкинской, у «Весны». Вот, минутка свободная выдалась... Так ты не забудь, пленки на столе.

- Возьмем, возьмем. Ну, давай, чтобы все в порядке было.

- Ладно, ждите в Бердышах. До встречи.

Опять гудки. Нить оборвалась...

<...>

...В Ижевск приехал вконец измотанный. На привокзальной площади пусто. В воздухе повисла прозрачная дымка; утро набирало силу и обещало жаркий день, но прохлада держалась и даже заставляла ускорять шаг.

Наконец подошел трамвай. Тронулись. Как все медленно! Вдали виднелись высотные дома. До них 25 минут. И еще 20 – от них до дома. Трамвай медленно полз в гору. Я мысленно поторапливал водителя. Не то от свежего воздуха, не то от волнения голова посвежела. Мысли снова понеслись по кругу. Сознание выхватывало из общего потока впечатлений ненужные детали, казавшиеся нелепыми: грязь у дороги, вывески магазинов, рваное сидение напротив, слева от него-какая-то подозрительная девица с подбитым глазом. На нее я загадал. Если не выйдет из вагона раньше меня, то дома все в порядке. Вот и последний поворот. Девица сидела и выходить не собиралась. Последний разгон трамвая, торможение. Медленно наплывает столб. Остановка. Двери распахнулись, я бросился домой. На третий этаж взлетел в одно дыхание. Нетерпеливо ткнул пальцем звонок. За дверью послышались тихие шаги. Открыла мать.

Первое, что поразило дома – абсолютная тишина. В квартире ни звука. Что-то дома изменилось.

<...>

Мы вышли из дома и направились на трамвайную остановку. День оказался не жаркий, лишь иногда, когда выглядывало солнце, пригревало. Зелень налилась соком, вошла в «силу», но трава выглядела бледной из-за насевшей пыли. Народу на остановке немного, все на работе. Без особых приключений доехали до ЦУМа; там, подождав минут пятнадцать, сели на «маршрутку».

Зарека для меня – район неизвестный, даже чем-то враждебный. Грязные заводы с почерневшими трубами, груды металлолома вперемешку с битым кирпичом и осколками цемента, пожухлая раньше времени трава, крапива, скрывавшая от взоров помойные ямы и полузаржавленные консервные банки; это и запыленные деревянные дома, стоящие по засоренным обочинам дорог, грузовики, натужно поднимающиеся в гору... «Маршрутка» неслышно летела по асфальту. Долго плутали по закоулкам, наконец, приехали.

Вот и больница. Обыкновенная. «Новая»,– подумал я. Для здорового человека все панельные больницы кажутся новыми. Мы зашли в холл. Полчаса, если не более, искали, где лежит отец; удалось вызвать только лечащего врача. Я стал просить его пропустить к отцу. Врач тихим ровным голосом отказал, а затем повел нас в небольшую комнатку. «Ординаторская»,– мелькнуло в голове.

- Нам очень нужно повидаться с отцом,– сказал я.

- Понимаю. Но к нему сейчас нельзя. Он в реанимации,– врач спокойно посмотрел мне в глаза...

<...>

...Бабушка не плакала, только качала головой и произносила: «Флор, Флор».

Я молчал. Успокаивать – все равно, что травить душу, и бабушкину, и свою. Бесполезно. Смерть рождала естественное возражение, с ней хотелось померяться силой, но как бороться с природой? Безысходность переходила в отчаяние; иногда мне казалось, что волевым усилием, сверхчеловеческим напряжением нервов или даже ценой своей жизни можно вернуть отца. Но все это неумолимо разбивалось об одно: смерть. Я еще не мог осмыслить всего того, что случилось, лишь чувствовал невыносимую тяжесть, навалившуюся на сердце. Эта тяжесть гнула к земле, и не было никаких сил разогнуться. Я словно ослеп и отяжелел от зова земли: такое со мной случилось впервые. Все эти мысли приходили ко мне, когда мы мчались сквозь ночной город. Бабушка сидела рядом и молчала.

<...>

...Подняли гроб. Мы кое-как выстроились и медленно пошли к выходу. Спускались по лестнице целую вечность. Я шел с матерью и бабушкой.

На Пушкинской – тьма народу. «Как во время демонстрации»,– мысленно отметил я. Было что-то неприятное в том, что семейное горе выставляется напоказ. Венки подходили уже к «Уралу», а мы все еще стояли на ступеньках Дома политпросвещения.

Только что накрапывал дождь, на асфальте остались небольшие разводы; выглянуло солнце, тучи рассеивались, казалось, само небо безмолвно и участливо смотрело на всех нас.

* * *

В начале 1960-х семья переехала в Ижевск. Новая квартира вкусно пахла свежими обоями, деревом и непросохшей краской. Тут же свалили в комнатах разный домашний скарб, расставили небогатую мебель, но ощущение новизны осталось.

Квартира располагалась на пятом этаже, в блоке, справа от лестницы. Чтобы я не терялся в подъезде, на стенке блока нарисовали маленькую звездочку.

С расположением дома я познакомился позже, когда впервые вышел гулять. Как и в Глазове, наш дом стоял на углу, где пересекались улицы Труда и Воровского. Здание красного кирпича, шесть этажей, по тем временам – высотное; рядом, через Воровского, точно такое же.

Я никак не мог взять в толк, почему в центре нашего одноподъездного дома, где поднимались лестничные пролеты, строители оставили сквозной, от крыши до подвала, трехметровый проем. Позднее мне объяснили: здесь хотели устроить лифт, для того понадобился и проем, и пристрой на крыше. Но лифт, естественно, не поставили. Нет его и сегодня.

Проем манил своей загадочностью. С высоты пятого этажа дно «колодца» терялось далеко внизу в темноте. Мне строго-настрого запретили подходить к перилам.

Вскоре после заселения коридоры блоков заставились сундуками, ящиками, коробками; у мальчишек, и у меня в том числе, там стояли санки, лыжи, клюшки. Хозяева, когда уходили из дома, часто под этой грудой оставляли ключи. Мой ключ лежал под ковриком перед дверью.

Более детальное знакомство с Ижевском для меня началось с садика. После того, как меня туда впервые привели и оставили одного, я, конечно же, плакал, рвался домой, но потом смирился и познакомился с ребятами. В садик я ходил с отцом. Он – на свою работу, я – на свою. Ходили всегда пешком, через множество улиц и перекрестков к старому «Динамо».

В садике рос единственный, как я тогда знал, дуб в городе. Найти упавший желудь для всех детсадовцев означало найти счастье. Мне «счастье» выпадало всего пару раз.

По дороге в садик отец иногда разговаривал сам с собой, как будто спорил. Появлялись характерные жесты, глаза напряженно смотрели вдаль. Иногда я ему что-нибудь рассказывал и страшно сердился, когда, задрав голову вверх, вместо понимающего и одобряющего взгляда, видел, что отец не смотрит на меня и отвечает невпопад, а то и вовсе не отвечает на мои вопросы.

Шли быстро. За отцом я никогда не поспевал, спасала лишь отцовская рука, за которую я держался. Через дорогу, конечно, бегом. У садика отец отпускал меня и смотрел вслед, как я бегу к своему «второму» дому, затем поворачивался и уходил.

<...>

...Подходил отец, я пересаживался на заднее сидение, и мы отправлялись в путешествие.

Если выезжали вечером, то было не так интересно, темнота мешала рассматривать дорогу, лес надвигался мрачной громадой, все погружалось в полную тьму. Тогда дядя Женя включал фары. Я некоторое время смотрел, как два луча прыгали по дороге, прислушивался к оживленному разговору взрослых и засыпал.

Ехали почему-то всегда в одном направлении. С улицы Советской заворачивали на улицу Горького, там – на Кирова и на Бодьинский тракт. Я уже хорошо знал, когда мы проезжали городской парк. Там высился «забор» из елок: настоящая стена с острыми вершинами. Тогда для меня все, что касалось парка и простиравшихся за ним лесных пространств, означало начало дремучих лесов. Где-то далеко, в непроходимых дебрях, затерялись Бердыши.

<...>

...Отец читал быстро, иногда посматривая на меня – не уснул ли я. Но я требовал читать дальше.

Как-то читали «Удмуртские народные сказки». Запомнилась сказка про журавля. Я стал расспрашивать, где в Ижевске живут журавли – в сказке есть, а у нас никто их не видел. Отец задумался, а потом произнес:

- У нас их почти уже не осталось.

- Почему? – спросил я.

- Злые люди их прогнали.

- А почему?

- Наверно, не захотели, чтобы добрые птицы жили рядом,– отец бережно закрыл книгу и вдруг улыбнулся.– Увидишь еще своих журавлей.

<...>

Отец – старый заядлый болельщик – старался не пропускать ни одного матча ижевского «Зенита». Приходил всегда на одно и то же место, справа от центральной трибуны; я тоже зачастил на стадион, иногда подсаживался к отцу. Но у нас была своя компания, ребячья. Мы после матча собирали пустые бутылки из-под лимонада и пива, чтобы обменять на деньги и купить мяч. Хороших мячей не достать, слишком дороги: семь-восемь рублей, мы покупали подешевле и волейбольные. К несчастью, они часто рвались, бутылки были нужны, как воздух. Денег же на мяч, сам не знаю почему, у родителей никто не просил.

Многие мои увлечения отец не одобрял. Классе в третьем я стал просить себе новый велосипед. Как ни умолял отца, так он и не купил. Может, это было связано с тем, что на старой квартире разъезжать негде: везде машины, прохожие. Да и дом на оживленном месте. Пытался просить велосипед, когда переехали на новую квартиру, тут-то никаких машин поблизости, все равно получил отказ. Тем не менее весной и летом вместе с друзьями я отправлялся в велопутешествие. Обычно ездили в Козий парк к радиозаводу. Там хорошие дорожки и много простора для гонок.

Как-то весной в Козьем парке я встретился с родителями. Они не спеша прогуливались и мирно беседовали. Миша сидел в коляске и с любопытством посматривал по сторонам. Наша команда вихрем пронеслась мимо. Я едва смог быстро затормозить и остановился. С лица катил пот.

- Ты чего здесь делаешь? – удивленно спросил отец. Взгляд его опустился на велосипед.– А это откуда?

- Дали покататься,– неохотно ответил я,– мы здесь часто бываем. Ну, ладно, пока.

Я толкнул велосипед и бросился догонять своих...

Мать с отцом и ребятами часто гуляли в лесу недалеко от нашего дома. Сейчас через лес проложили дорогу, конец которой уперся в Удмуртскую. Тогда же дороги не было и в помине, только одни тропинки, разбегавшиеся в стороны от узкой просеки. Каждая тропинка обязательно выводила на какую-нибудь поляну. Одну из таких полян мы облюбовали под футбольное поле. Во время матчей, продолжавшихся в летнее время с утра до ночи, я иногда видел, как вдали прогуливались отец и мать, толкая перед собой коляску, где сидел самый младший брат.

<...>

...Где работал отец, я узнал лишь к окончанию школы. Краем уха я слышал, что он ходил в издательство, в какие-то редакции. Потому на все вопросы, где работает мой отец, я отвечал односложно: в редакции.

Классу к восьмому я узнал, что отец пишет стихи. Показалось странным. Несерьезное дело. У всех отцы как отцы, работают на заводах или разъезжают на машинах, крутят баранку, а мой – пишет стихи. Как взрослый человек может заниматься стихами?

<...>

Работа отца мне казалась странной. Уходил он к половине десятого, к десяти, а для нормальных людей это слишком поздно. Возвращался часам к шести или в седьмом. Тоже ненормально. Обедал дома, обычно в час или в два, но не регулярно.

На старой квартире я наблюдал, как отец отправлялся на работу. Он выходил из подъезда, быстро поднимался по пологой горке до телефонной будки, стоявшей на углу «белого» дома, оборачивался, смотрел на окна, махал рукой и быстро удалялся. У конца асфальта еще раз оборачивался, еще раз махал рукой и окончательно терялся среди других людей.

По дороге на работу отец никогда не пользовался транспортом, а поскольку издательство и редакции находились тогда на Пастухова, то он шествовал почти по всей улице Труда, минуя «Детский мир», «Подарки», «Дом обуви». Ходил быстро, даже стремительно. Словно внутри разжималась невидимая пружина, сообщавшая энергию ускорения и без того легкому телу.

...Энергичная и легкая походка отца запомнилась многим. Я, например, удивлялся целеустремленности, с которой отец отправлялся на работу. Он внутренне собирался, весь вид выражал решительность и непреклонность: лицо сурово и непроницаемо, словно в маске-броне, лишь тонкие ноздри едва подрагивали при дыхании. Но когда по дороге отец встречался с друзьями, знакомыми, мгновенно останавливался, лицо светлело, глаза улыбались; тут же слышался смех, шутки. Отец преображался мгновенно и словно принимал собеседника в объятия своей души: расспрашивал, что-то доказывал... Уходил так же неожиданно, как и останавливался. Попрощается, повернется и стремительно летит дальше...

<...>

В другой раз отец меня уж совсем удивил. Как-то поздней весной возвращались мы с ним домой из Центра, где случайно встретились. Сели на трамвай, тронулись, едем. Доехали до поворота на улицу Толстого, вдруг отец достает из кармана плаща спичечный коробок, ручку и что-то записывает. Почти одновременно с этим поворачивается впереди сидящий незнакомый мужик и спрашивает. Флор ли он Васильев. Отец молча кивает головой и пишет дальше. Мужик начинает расспрашивать отца, отец отвечает, кивает головой, а сам продолжает писать. Мужик все не может отстать, но, слава богу, скоро сходит. Через остановку я спросил отца:

- Ты его знаешь?

- Нет, впервые вижу, он ведь спросил имя.

- Да,– я как-то это совсем выпустил из вида,– а что ему надо?

- Просто заинтересовался,– отец обыденно махнул головой и пожал плечами,– любитель стихов.

- Как это он с тобой заговорил,– я от удивления даже отстранился от отца. Мне бы в голову никогда не пришло разговаривать с писателями в трамвае.– Ты его не знаешь, он тебя не знает.

- Ну и что? – отец пожал плечами.– Почему бы ему не поговорить со мной?

- А что ты писал на коробке? – я похлопал отца по карману, куда он спрятал спички.

- Стихотворение.

- Как? Здесь? Во время разговора? – воскликнул я.

- Да. А что? Если пришло в голову, почему бы и не записать!

- Ну и ну!– не нашлось слов у меня.

Я решил, что дома, наверное, отец перепишет с коробка в блокнот. Да и как на таком маленьком коробке можно записать стихотворение?

Оставшуюся дорогу ехали молча. Отец утомился, сидел отрешенно, что-то обдумывал.

<...>

...Вдруг отец перечеркивал одно слово, другое, сверху надписывал третье. Строка искривлялась, походила на бронепоезд с башнями и локомотивом из заглавной буквы.

Иногда перечеркивалась целая строка, а то и строфа.

Отец писал быстро, и буквы с необычайной скоростью подгонялись друг к другу, сочетались в арабскую вязь, образуя слова, строки. От букв и строк рябило в глазах, но многие из них, не успев родиться, тут же гибли – отец беспощадно вымарывал их, а на свободное место уже спешила другая гвардия.

- Па, как это ты пишешь стихи?

- Очень просто. Сажусь и пишу.

- Но ведь я не сажусь и не пишу, и если б сел – все равно не написать.

Отец посмотрел на меня, но промолчал.

- Вот ты же пишешь! У тебя что-то в голове есть,– продолжал я.– Вот как это получается?

- Мне нужно создать образ,– начал отец.– В сознании появляется нечто,– отец изобразил это «нечто» руками.– Назвать его я не могу, потому что это образ, Я должен описать.

- Стихами,– догадался я.

- Стихами. Одно слово описывает образ с одной стороны, другое – с другой.

- А-а, понятно,– закивал я головой.– Слово за словом, строчка за строчкой, и образ полностью описывается.

- Нет, не совсем. Полностью не описать. Но приблизиться к сути образа – можно. В стихах как происходит,– отец слегка наклонился над столом и на пальцах объяснял, что происходит в стихах.– Стихотворение напишешь, передашь образ, но только передашь не до конца. В словах остается нечто неуловимое. То, что не говорится, но словами – передается. Вот если сможешь это передать, значит, опишешь свой образ.

- А, понятно,– сказал я.– А можно ли написать стихотворение из одного слова?

- Можно,– уверенно ответил отец,– если найдешь такое слово, передающее образ...

...Отец смотрел на меня такими глазами, словно ему удалось решить сложное уравнение. Некоторое время он смотрел на меня, потом склонился над столом и принялся за работу.

Я смотрел в окно и обдумывал слова отца... Поэт в чем-то наивный человек, коль скоро ему присуще образное мышление, характерное для детей. А значит, поэт каждый раз видит окружающий мир заново.

За окном падал снег, покрывая усталую землю. Он повсюду очертил резкие контрастные границы. Вдали чернели деревянные дома.

Было тихо. Наступала зима.